Прочитал Нобелевскую речь Марии Корины Мачадо. Что тут скажешь — кроме талейрановского о Бурбонах «Ничего не забыли и ничему не научились» и сказать-то нечего. Тупая и еще тупее.

Классовое и расовое

Западные медиа представляют венесуэльский конфликт как борьбу демократии с диктатурой. Удобно, но неточно. Мачадо — мантуанос (то ли от мантильи, то ли от Мантуи — главных союзников Габсбургов на италтянском севере), аристократия с колониальными корнями, семья промышленников. Чавес — метис из бедной провинциальной семьи. Его база — тёмнокожее и индейское население, исторически исключённое из политики и денег. Венесуэла — редкий случай в Латинской Америке, где элита потеряла власть не символически, а реально. Когда Мачадо говорит о «возвращении Венесуэлы» — какой именно — cвоей или большинства?

Народ без народа

За Мадуро, по подсчётам даже оппозиции, голосовала как минимум треть страны. Миллионы людей. В речи их нет. Подразумеваются обманутые, запуганные, несознательные массы. Не граждане — ошибка, которую нужно исправить. Зеркальная структура чавистской риторики.

Аберрация вместо диагноза

До-чавистская Венесуэла в речи — демократическая идиллия. Университеты, искусство, тропический рай. Каракас 1989 года — армия на улицах, тысячи расстрелянных при подавлении протестов против реформ МВФ — не упоминается. Потому что тогда чавизм перестаёт быть случайностью и демагогией, а становится ответом общества на кризис.

Классическое правое представление о революциях: не симптом болезни, а внешнее заражение, происки врагов, ошибка истории. Как у нас «хрустобулочники» верят, что без немецкого пломбированного вагона всё было бы хорошо. Мачадо из той же породы — только с венесуэльской спецификой.

Экономика как мораль

Почему рухнула экономика? Украли. Всё украли. Падение нефтяных цен, жесткие санкции, структурная зависимость от сырья — не в фокусе. Коллапс становится преступлением, а не проблемой. Потому что преступление требует наказания, не анализа.

Премия мира и язык войны

Речь озвучили на фоне американских кораблей в Карибском море. Мачадо открыто поддерживает интервенцию. Председатель Нобелевского комитета по этому поводу нервно объяснял, что жертв нельзя называть агрессорами.

Ливийские бабушки

В речи много про бабушек, которые расскажут внукам о мужестве. Про улицы со смехом. Про открытые тюрьмы. Мир это слышал про Ливию, Ирак, Афганистан. В Ливии, например, после «освобождения» открылись невольничьи рынки. Много ли ливийских бабушек благодарны за жизнь без Каддафи?

Язык трибунала

Мачадо говорит о преступлениях против человечности, государственном терроризме. Это язык безоговорочной капитуляции. При такой рамке для чавистов нет места кроме как на скамье подсудимых. Успешные транзиты власти строились иначе: президент сегодняшней Португалии — сын соратника Салазара. Испанские франкисты остались в системе после пакта Монклоа. Система изменилась, люди остались. Но для этого нужно видеть в оппоненте политика, а не преступника.

Речь Мачадо такого не предполагает. Только реванш. Ничего не забыли и ничему не научились. Жалко Венесуэлу. Из ада «идеального партнера МВФ» в ад «леваков под санкциями», а от них — к неадекватным реставраторам.