Укол смерти

Как выглядит смертная казнь в современной Америке,

рассказывает исповедовавший их тюремный капеллан.

Джим Брэззил, священник

Преемник Пикетта на посту капеллана тюрьмы «Стены», окормлял 54 заключенных-смертника.

КАК ВЫ ВОСПРИНЯЛИ НОВУЮ РАБОТУ, КОГДА ПРИШЛИ СЮДА?

Я был пастором всю свою жизнь, проповедую с 28 лет. Быть капелланом — очень благодарная работа. Хотя и очень тяжелая работа. Прекрасное чувство — быть здесь каждый день, не только в дни казни, это ведь лишь малая часть того, что мы делаем, а именно каждый день работать с заключенными, с офицерами охраны.

А В ЧЕМ ВЫ ВИДИТЕ СВОЮ РАБОТУ, КОГДА ДЕЛО ДОХОДИТ ДО САМОЙ КАЗНИ?

Тогда самое главное для меня — быть рядом с заключенным. Когда я иду к нему в камеру, я оставляю снаружи все свои личные убеждения. Я иду туда Бога ради и во имя Иисуса. И для меня не важно, хочет ли заключенный причаститься этого или нет. Я иду туда в надежде, что смогу быть ему полезен. Если он хочет сидеть и весь день говорить о футболе — мы просто сидим и говорим о футболе. Если хочет рассказывать анекдоты — мы рассказываем анекдоты. Если он хочет петь — мы поем. Если он хочет послушать радио — мы слушаем радио. Все что угодно, если это хоть как-то поможет ему подготовиться к смерти. Вот чем мы занимаемся.

ПОМОГАЕТЕ ЕМУ НАЙТИ УТЕШЕНИЕ?

Утешение, мир, успокоение для его близких. Многие заключенные писали письма своим семьям, звонили им, чтобы попрощаться. А еще — чтобы привести свою жизнь в порядок и знать, что они уходят, не оставив ничего незавершенным.

КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К ЗАКЛЮЧЕННЫМ?

Исключительно как пастырь. Я забываю обо всех своих политических убеждениях, вообще о любых убеждениях. Я смотрю на них как на людей, которые умирают. И мне безразлично их прошлое. По крайней мере, я изо всех сил стараюсь не вспоминать об их преступлениях. Просто прихожу к ним и всеми силами наставляю на путь мира и единения с Господом.

Я ИМЕЮ В ВИДУ ЛИЧНЫЕ ЧУВСТВА. ОНИ ВАМ НРАВЯТСЯ?

Это зависит от личности. Но вообще-то — да, когда ты приходишь к людям, которые, как бы так сказать… Представьте себе камеру смертника. Все пути назад уже отрезаны. Все апелляции поданы, суды прошли, и у него уже нет никакой надежды выйти из этой камеры. Ты знаешь, что всего через несколько часов он умрет. И тогда все преграды рушатся. Есть только этот вот человек, только ты и он, и вы можете говорить без всякой боязни, ты можешь дать ему шанс просто побыть собой. Когда есть возможность обрушить все преграды, связь между людьми появляется очень быстро. И они становятся очень большой и важной частью меня самого.

ЭТО ТЯЖЕЛО?

Очень. Очень тяжело. Мне нужно не меньше трех дней, чтобы подготовиться к казни. Психологически, эмоционально, духовно. А потом нужно еще три дня, чтобы прийти в себя. Иногда даже дольше. Наверное, то же самое чувствует любой священник, который постоянно имеет дело с жизнью и смертью.

3

ВАМ НЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ЕСТЬ НЕКОТОРОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ ИЛИ СКОРЕЕ ПАРАДОКС ВО ВСЕЙ СИСТЕМЕ ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ: ЧЕЛОВЕКА ПРИВОДЯТ В КАМЕРУ СМЕРТНИКА, УДОБНУЮ КОМНАТУ С КОНДИЦИОНЕРОМ; ЕМУ РАЗРЕШАЮТ ПРИНЯТЬ ДУШ; ЕГО КОРМЯТ — ЛЮБОЙ ЕДОЙ, КАКУЮ ОН НИ ПОЖЕЛАЕТ; РАЗРЕШАЮТ ПОЗВОНИТЬ И ВООБЩЕ ОЧЕНЬ ХОРОШО С НИМ ОБРАЩАЮТСЯ. В ВАШЕМ СЛУЧАЕ — ПОМОГАЮТ ЕМУ НАЙТИ УТЕШЕНИЕ. А ПОТОМ УБИВАЮТ.

Ну, я его не убиваю, это раз. Я просто нахожусь рядом с ним, когда он умирает. Я его священник. Я его духовный советчик. А что касается смешанных чувств — конечно, они есть. Но знаете, я раньше работал с бригадами «скорой помощи». Приезжаешь на аварию, забираешься в развороченную машину, а там умирает человек, у которого раздавлена грудь или сломана шея. И вот, ты сидишь рядом с ним и держишь его, пока он не умрет или не истечет кровью. А потом едешь в больницу и садишься на кровать рядом с молодой матерью, у которой двое детей, а она умирает от лейкемии или рака легких, и держишь за руку ее, пока она не умрет. Или идешь в хоспис, где лежит человек, который уже очень давно смертельно болен, а ты изо всех сил стараешься хоть как-то облегчить его последние дни, последние часы. В тюрьме — то же самое. Я отношусь к этим людям точно так же, как к любому человеку на воле. Просто убираю из головы всю политику, и остается только пастырское служение.

НО ВСЕ ЖЕ ЕСТЬ РАЗНИЦА МЕЖДУ ТЕМИ, КТО УМИРАЕТ ОТ БОЛЕЗНИ ИЛИ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ, И ТЕМИ, КОГО НАМЕРЕННО УМЕРЩВЛЯЮТ.

Когда доходит до смерти, все видят ее одинаково. По большому счету, эти люди были смертельно больны долгие годы, они сидели в камерах смертников по 12, 14, 18, 20 лет. И чувства у них примерно те же, что и у смертельно больных людей, которые вот-вот умрут.

ЧТО ОБЫЧНО ПРОИСХОДИТ С ПРИГОВОРЕННЫМИ К СМЕРТНОЙ КАЗНИ В ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ ИХ ЖИЗНИ?

Ну, на этот вопрос можно отвечать бесконечно. Возьмем, например, человека, которого все годы, что он сидит в камере смертников, по-настоящему поддерживают его близкие. Не скажу, что это происходит очень уж часто, но иногда все-таки случается. Так вот, есть люди доброй воли, которые на свободе борются за него, посылают ему деньги, пытаются защитить его в суде. Все эти годы он настаивает на своей невиновности — просто потому, что его близкие смотрят на него и говорят: «Старик, ты такой замечательный человек, мы все за тебя, мы знаем, что ты невиновен, и мы хотим быть здесь, с тобой». И он проходит все эти бесконечные апелляции, зная, что они рядом. Он не говорит ни о чем и ни с кем здесь, в тюрьме, потому что знает — они рядом. Всякий раз, когда появляется хоть малейший намек на смерть, он его тут же отсекает: «Я не буду с вами об этом говорить. Я не хочу с вами ничего обсуждать. Я невиновен, и не намерен обсуждать все это». А потом приходит день, когда последняя апелляция подана и отклонена, и он понимает, что вот-вот умрет. И все надежды, вся эта тщательно выстроенная система рушится. Он внезапно осознает, что он зашел в комнату, из которой уже не выйдет. И тогда он уже всерьез обращается к тебе, так, знаете: «Капеллан, здесь только мы вдвоем. Ну да, я виновен. Я не могу сказать об этом своим близким, потому что они все это время были рядом со мной, и я не хочу причинять им боль. Довольно с них и того, что они увидят, как я умираю». Это — катарсис. В такие моменты они по-настоящему раскрываются, им уже все равно, пусть все рушится и падает туда, куда упадет. И в этом и есть самая значимая часть моей работы — когда человек может выпустить из себя все и стать самим собой, наладить духовную связь, почувствовать умиротворение, прощение и раскаяние.

ПОСЛЕ ТАКИХ ИСПОВЕДЕЙ ОНИ РАССЛАБЛЯЮТСЯ, УСПОКАИВАЮТСЯ?

Да, и очень сильно. Иногда, когда я вхожу в камеру, они приседают, или отжимаются, или делают что-то еще, чтобы снять стресс. Но после того, как они получают шанс разрушить эти свои стены, они приходят в состояние полной расслабленности, полного покоя. Некоторые из них входили в камеру и говорили: «Знаете, я, конечно, все понимаю, не поймите меня неправильно, но вам никогда не удастся затащить меня на эту кушетку и привязать этими ремнями». Я был в камере с 54 людьми. И ни одного из них не пришлось вести туда силой. Все шли сами, исполненные достоинства, исполненные спокойствия, и сами запрыгивали на эту кушетку.

СЛЕЗ ТАМ ЛЬЕТСЯ НЕ СЛИШКОМ МНОГО?

Там пролилось много слез. Но не на людях. Много слез проливается в самой камере. Почти не было случая, чтобы заключенный не плакал. Знаете, нас всю жизнь учат: «Парни не плачут». Но когда ты приходишь туда, в камеру, можно дать волю чувствам. Ведь там только я и этот человек. Вроде как тайна исповеди, и приходят слезы. Они плачут по своим семьям, по своей мучительной жизни, это слезы сожаления, слезы искреннего раскаяния.

У ВАС ЛИЧНО ЕСТЬ ПОЗИЦИЯ ПО СМЕРТНОЙ КАЗНИ?

Нет, у меня лично ее нет.

ТО ЕСТЬ ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К НЕЙ НЕЙТРАЛЬНО?

Я предпочитаю вообще не касаться политического аспекта, просто потому, что я чувствую, что могу помочь этим людям пройти через все это, и такова моя цель. Моя позиция заключается в том, что я — священник.

МОЖНО ЛИ СКАЗАТЬ, ЧТО ОДНИ КАЗНИ ДЛЯ ВАС ТЯЖЕЛЕЕ, ЧЕМ ДРУГИЕ?

Думаю, да. Легких казней не существует. Но все-таки нельзя вовсе отрешиться от каких-то конкретных обстоятельств. Вообще-то, чисто гипотетически, когда имеешь дело с человеком, у которого маленькие дети, или дети-подростки, или просто молодые дети, которых он ни разу не держал на руках, с которыми он никогда не гулял за руку, которые никогда не сидели у него на коленях, к которым он никогда не мог прикоснуться… Наверное, это и есть для меня самые тяжелые казни. Видеть боль ребенка, его злобу, его страх — то же самое, что общаться с самим заключенным.

НЕКОТОРЫЕ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ-СМЕРТНИКИ, И НЕ ТОЛЬКО ОНИ, ГОВОРЯТ, ЧТО ВИДЯТ СХОДСТВО МЕЖДУ КУШЕТКОЙ, НА КОТОРОЙ ОНИ УМИРАЮТ, И КРЕСТОМ. А ВЫ ЕГО ВИДИТЕ?

Нет. Смертная казнь для меня не явление религии. Смерть человека — да, а сам процесс — нет, это уже политика. А от политики я стараюсь держаться как можно дальше.

ВАМ САМОМУ НУЖНА ПОМОЩЬ ПОСЛЕ ВСЕГО ЭТОГО?

Да, мне нужно кому-нибудь выплакаться. И я плачу. Я выражаю себя. Моя семья меня очень сильно поддерживает, и многие другие люди тоже. С ними я чувствую себя спокойно. Я возвращаюсь домой и говорю, пишу, плачу, молюсь. Думаю, любой, кто фактически ежедневно имеет дело со смертью, понимает, что она никогда не превращается в рутину. Она становится частью тебя, и горе любого, кто с ней соприкасается, становится твоим горем.

А ДРУГИЕ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ПРИНИМАЮТ УЧАСТИЕ В СМЕРТНОЙ КАЗНИ — НАДЗИРАТЕЛИ, ВРАЧИ, — ОБРАЩАЮТСЯ К ВАМ ЗА ПОМОЩЬЮ?

Да, мы с ними часто говорим. Знаете, мне кажется, у многих складывается абсолютно неверное представление о людях, которые здесь работают. Это очень профессиональные люди. И очень чуткие люди. С ними мы говорим, плачем, смеемся, делаем все, что им необходимо. Потому что напряжение, горе здесь общие. Я знаю очень многих надзирателей, которые плакали из-за того, что им пришлось пройти.

http://esquire.ru/death-penalty

Настоящий материал самостоятельно опубликован в нашем сообществе пользователем Ufadex на основании действующей редакции Пользовательского Соглашения. Если вы считаете, что такая публикация нарушает ваши авторские и/или смежные права, вам необходимо сообщить об этом администрации сайта на EMAIL abuse@proru.org с указанием адреса (URL) страницы, содержащей спорный материал. Нарушение будет в кратчайшие сроки устранено, виновные наказаны.

You may also like...


Как презрен по мыслям сидящего в покое факел, приготовленный для спотыкающихся ногами, как покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога, которые как бы Бога носят в руках своих. И подлинно: спроси у скота, и научит тебя, у птицы небесной, и возвестит тебе; или побеседуй с землею, и наставит тебя, и скажут тебе рыбы морские. Не ухо ли разбирает слова, и не язык ли распознает вкус пищи? В старцах – мудрость, и в долголетних – разум. Что Он разрушит, то не построится; кого Он заключит, тот не высвободится. Остановит воды, и все высохнет; пустит их, и превратят землю, и строго накажет Он вас, хотя вы и скрытно лицемерите. Неужели величие Его не устрашает вас, и страх Его не нападает на вас? Напоминания ваши подобны пеплу; оплоты ваши – оплоты глиняные. Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут: если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли, но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное.